элефант в пальто
В своей жизни я по-настоящему боюсь в основном трёх вещей: тараканов, мужчин и смерти.
Тараканов, хотя бы, можно тапком убить или напугать, отчего они смешно валятся на спину и поджимают лапки, наивно полагая, что я оставлю их в покое.
А что со вторым и третьим делать - я не знаю.
Стороннему наблюдателю может показаться, что эти два моих страха между собой никак не связаны, но как бы не так. Я ведь почему мужчин боюсь? Да потому, что вместо того, чтобы учиться с ними уживаться, я училась уживаться с мыслью о том, что однажды умрут дорогие мне люди, однажды не станет на этом свете меня.
Четырнадцать лет - самое время для глупостей. Вообще, родителям стоило бы на период с четырнадцати по двадцать снимать с детишек ошейники и позволять им свободно бегать на четвереньках по чужим кроватям, плакать навзрыд и взрываться, подобно пучку бенгальских огней. Если дети не научатся плакать в четырнадцать лет, они больше никогда не научатся это делать. Отсюда и берутся «люди с рыбьими глазами» - слёзы не катятся, как того требует физиология, а скапливается на донышке глазного яблока, больно щиплются за нервные окончания и не дают спать по ночам.
В четырнадцать не страшно поцеловаться в первый раз - неуклюже, слюняво, не эротично и, в общем-то, вполне бессмысленно. Не страшно в первый раз лечь под другого человека, потому что между двумя маленькими людьми нет, в сущности, никакой разницы. Как было в детском саду, когда мальчики и девочки возились в общей куче и с удивлением замечали, что у кого-то спереди есть, а у кого-то нету, так же и в четырнадцать - разница только лишь в этом. Ни у одного нет опыта, грызущей низ живота злости и сосущего под ложечкой страха - только оголённое и неуклюжее любопытство.
Злость и страх. Всё это постучится в двери однажды на девятнадцатую зиму жизни.
Из-за вязкой как болото рефлексии и чего-то, кажется, похожего на депрессию, я вывалилась из гнезда ровестничества, и не знаю, как мне попасть обратно. Я не чувствую руки ровесников, меня пугают люди постарше - вот я и вешу в безвоздушном пространстве, одинокий, фальшиво поющий астронавт.
Мне смешны страсти и страхи ровесниц, но не потому, что я чем-то их лучше, а потому, что не понимаю, как можно плакать из-за парня, с которым рассталась после трёх дней хождения за ручку, если каждый день, каждую секунду можно умереть? Провалиться сквозь землю и не увидеть, чем закончится этот мир - не увидеть, что он ни на йоту не изменится, когда в нём не останется тебя.
Не позволю себе лукавить и скажу - если бы мне кто-нибудь предложил три дня побродить под звёздными небесами, держась вспотевшими ладошками друг за друга, я бы, скорее всего, кардинально пересмотрела свою парадигму самых больших страхов.
Я не умею смотреть людям в глаза, не умею понимать чужих слов (по правде сказать, я и свои собственные слова понимаю далеко не всегда) и поступков.
Как определить, что другой человек в данный момент времени хочет провести ночь с тобой, а не съесть тортилью в макдаке?
Сложнее всего с симпатией. Я видела слишком много людей, которых окружающие не любят без какой бы то ни было видимой причины, чтобы хоть на секунду обольститься на собственный счёт. Если бы мне прилетел в лицо краеугольный камень, то как бы легче стало на свете жить - я бы тут же получила полное право запереться в четырёх стенах под предлогом того, что вид моей рожи не способно вынести его королевское высочество. Как, должно быть, легко жилось Средневековым Квазимодо, и как тяжело в наше время, когда при разговоре невежливо не смотреть собеседнику в глаза и швыряться в людей мебелью, чтобы спасти себя от грызущего изнутри отчаянья.
В наше поведение слишком рьяно вмешивается социальное, и это тоже вводит меня в замешательство. Где эта граница между «слишком рано для секса» и «если не предприму хоть что-нибудь, то могу распрощаться со всякими надеждами на чужой член»? Когда стоит сдувать пыль со своей гордости в лицо благоверному, а когда нужно сжать язык за зубами, но не для того, чтобы растоптать свои чувства во имя чужих, а чтобы спасти единственное настоящее и драгоценное?
Ещё мама смотрит уставшими от беспокойной жизни глазами и спрашивает: «Как же ты будешь одна? Когда же ты найдёшь свою опору?». В себе искать опору, почему-то, никак не полагается, а и то верно - последнюю подпорку там давным-давно изъели термиты и слёзы, которые никогда не прольются.
Учите детей говорить, кричать и плакать. Делать это вовремя они потом научатся сами.
А если не научите, то однажды зажатый между рёбрами вой превратит их грудину в кровавое месиво - и вы совершенно ничем не сможете помочь.