элефант в пальто
Зазвучали слова молитвы, и процессия почтительно склонила головы вниз. Гриша стянул потуже на шее шарф, топнул озябшей ногой, но только сильнее замарал брюки в мокрой земле, мысленно поворчал и замер. Ленивым взглядом обвёл толпу скорбящих и остановил его на дочери усопшего.
Она была единственной, чьё лицо не было опущено вниз в немом почтении. Держала голову прямо, немного выпятив крепкий подбородок вперёд, и неотрывно смотрела в раззявленное нутро могилы. Некрасивое лицо её было бледным, и от того круглые, и без того немаленькие глаза казались ещё больше в окружении тёмной синевы. Глаза её были совершенно сухими, и лицо не выражало ни глубокого страдания брошенного ребёнка, ни тоски взрослой женщины, чьё светлое детство вот-вот зароют холодной землёй. Она смотрела прямо и широко, не щуря и не прикрывая глаз в попытке хоть чуть-чуть приуменьшить своё горе, дрожал тёмный расширенный зрачок, вокруг него тонкой змейкой вилась радужка, некогда имевшая безмятежный голубой цвет, сейчас тёмно-серая, словно помутневшая от дождя вода. По тому, как ярко проступали широкие скулы, и выступал вперёд полукруг подбородка, ясно было, что она крепко сжимала зубы, возможно, так крепко, что болью покалывало тонкие зубные нервы. Сложно было сказать сейчас, сколько ей лет: в одно мгновение Грише казалось, что она совсем ещё девочка лет пятнадцати, а в другое - что ей по-меньшей мере лет сорок.
Все родственники усопшего стояли в «голове» могилы крепко сбитой кучкой, из которой то и дело доносились старательно подавляемые всхлипывания и сочувственные вздохи. Но девушка стояла не с ними, а с правой стороны, метрах в пяти от могилы, в то время как кто-нибудь из кучки родственников всё время норовил подобраться на шажок ближе, чтобы как следует разглядеть улыбку счастливого успокоения на лице усопшего, о которой наперебой и шёпотом вещали снующие в толпе старухи-плакальщицы.
Неожиданно от земли поднялся сильный ветер, заглушивший на секунду слова священника и взметнувший вверх полы её чёрного пальто. По рядам процессии пронёсся испуганно-возмущённый шепоток и затих, люди принялись хлопать себя по бокам и подтягивать полосатые шарфы повыше на лицо, чтобы согреться. Девушка, кажется, совершенно не заметила ни ветра, ни того, что затихли на мгновение слова молитвы, она всё так же неотрывно смотрела в тёмное зево могилы. Но она вдруг чуть повернула голову в сторону, пошевелила бледными пальцами руки, будто бы ища другой, чужой и тёплой, но тут же резко сжала пальцы в кулак и ещё крепче поджала бескровные губы, так, что их стало совершенно не видно на белом лице.
Когда священник закончил молитву и вознёс последнюю просьбу к Всевышнему, позёвывая и почёсывая затёкшие спины, встали с притулившейся у чужой могилы скамьи рабочие кладбища, подхватили лопаты и гуськом подступили к покатым краям могилы. Зашевелилась толпа и образовала стройную змейку, каждый обходил могилу вокруг и касался рукой светлого креста, почтительно кланяясь и отдавая последнюю честь. Худое тёмное тело дочери вдруг скукожилось и затряслось, упала на грудь русая голова. Она заплакала, словно ребёнок, страшно напуганный, и пытающийся сдержать свой плач, чтобы то, что его напугало, не вернулось вновь. К ней подошла одна из родственниц с добрым и печальным лицом, приобняла её за дрожащие плечи и подтолкнула к последнему в цепочке людей, совершающих прощальный обход. Девушка замотала головой, от чего слёзы разбежались дорожками по всему её раскрасневшемуся лицу, и волосы прилипли к щекам. Гриша услышал, как она с трудом проталкивает сквозь зубы злые слова: «Не пойду... не буду... он не заслужил, я не буду!..». Лицо родственницы на секунду исказилось неприятным удивлением, но тут же вернуло себе печальное и доброе выражение, она крепче сжала худые плечи девушки и настойчиво подтолкнула её вперёд. Не поднимая головы и не смотря на лицо отца, дочь быстро обошла могилу, лишь слегка задела крест рукавом своего пальто и отошла к молодой берёзовой поросли, оплетающей оградку чьей-то семейной усыпальницы. Она молча стояла там и пропускала сквозь пальцы покрасневшей руки мягкие стебельки берёзки, пока рабочие не прихлопнули лопатой последнюю горсть земли на бугорке могилы, и все гости не двинулись медленной волной к машинам.
Позднее Гриша увидел её только на поминальном обеде: она сидела в кругу тёток и двоюродных сестёр с одинаковыми масками скорбного добросердечия на лицах. Рядом с её локтем на столе стояла пустая рюмка, и лежал надкушенный огурец, на некрасивое скуластое лицо наполз неровными пятнами румянец, и взгляд грязно-голубых глаз немного плыл, когда она смотрела на очередную говорящую тётку или сестру. Встал из-за стола никому неизвестный мужик и взялся произносить слово памяти усопшего. Под одобрительными взглядами он разгорелся и кончил историей о том, как усопший когда-то спас ему жизнь (не уточнив, правда, где и как это случилось), и с тех самых пор стали они самыми что ни на есть лучшими друзьями (но никто из присутствующих, к сожалению, так и не вспомнил, что же это за мужик за такой). Кончив историю, мужик намахнул вспотевшую в руке рюмку и принялся раскланиваться вихрастой головой, будто артист после окончания выступления перед зрителями. Зрители по рюмке намахнули тоже, и заулыбались добродушно: ну какой же замечательный у усопшего друг, что ни говори! Гриша посмотрел опять на дочь и увидел, что у той лицо стало совсем красным, и огурца рядом с локтем никакого уже нет, сидит она и покачивается из стороны в сторону, да улыбается в сторону мужика, показывая ряд широких желтоватых зубов.
Встал речь произносить какой-то новый мужик.
На дочь усопшего Гриша в тот день больше ни разу не посмотрел.

@темы: txt