Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:25 

Осознание проблемы - есть первый шаг на пути решения проблемы.
Так ли это на самом деле?
Допустим, я осознаю узость своего мышления, узость многостороннюю: нехватка житейского опыта, нехватка обыкновенного знания, стальные тиски предрассудков, сформированного средой мировоззрения и сценария поведения.
Я осознаю так же возможные пути решения проблемы: саморазвитие, саморазвитие, саморазвитие.
Однако же, одним саморазвитием сыт не будешь. Житейский опыт не берётся из книг и рефлексии, он берётся из реальных действий. Из клубка с нитями всевозможных человеческих взаимоотношений нужно вытянуть необходимые нити и самому начать плести полотно житейского опыта, который невозможно получить, не разбив себе сердце, не расквасив нос граблями и не побывав на краю пропасти. Только в момент катастрофы приоткрываются двери сознания, ты глядишь на себя в зеркало, но человека в отражении ты видишь впервые - и здорово и страшно от того, что живёт внутри тебя, какие возможности хранит твоё угловато-мягкое тело, и как яростно и прекрасно могут глядеть твои круглые глаза, окрашенные в цвет помутневшей от дождя воды.
Только глядя в глаза этому незнакомцу в зеркале ты можешь искренне полюбить себя. Сталкиваясь с катастрофой, ты перестаёшь быть человеком, но становишься первозданной стихией, горящей и яростной, действующей и сокрушительной. Ты действуешь порывисто, совершаешь ошибки и обрубаешь канаты навесных мостов позади себя, мостов, исхоженных твёрдыми отпечатками ног твоих вдоль и поперёк. Всё это написано у тебя на лице - в дрожащих широких зрачках, крепко сжатых широких скулах и трепещущих крыльях носа. Смотри в это лицо. Люби это лицо. Быть может, не найдётся в целом мире ни одного человека, который увидит когда-нибудь, как дрожат твои руки и рушится мир внутри тебя, и никто никогда не сможет полюбить тебя - настоящую.
В такие моменты в лице появляется что-то хищное, первозданное. Наносное - социальное - стекает со слезами с щеки на подбородок, а оттуда на шею и ниже - теряется в шерстяных узлах свитера.
Человеку отчаянно нужна боль - только тогда бьётся сердце. Мы не видели бы Света без Тьмы, не знали бы и жизни без смерти.
Я всё это знаю, и тысячу раз передумала это в своей голове.
Мне больно и пусто, когда я понимаю, какие великие возможности скрыты в моём теле, и как сильно могло бы биться моё крупное сердце, сколько воздуха могла бы вдохнуть я широкой грудной клеткой.
Забавно, что, обладая столь широкой грудной клеткой и сильным сердцем, я больна синдромом навязчивых состояний, и моё подсознание убеждает тело, что ему отчаянно нечем дышать.
Забавно до дрожи.
Сей факт ничего не доказывает, а только лишь подтверждает, что самый опасный враг человека - это он сам. Насколько же нужно было уверить себя в том, что в этом мире невозможно дышать и нет ни единого шанса на победу, что даже тело меня послушалось и попыталось перекрыть самому себе кислород, чтобы принести долгожданное успокоение?
Замедленное самоубийство.
Чем лучше тогда я своего брата? Он хотя бы был честен, ему хватило смелости закинуть себе на шею верёвку, а я?
Буду ползать по земле, прижавшись к ней тесно испуганным брюхом, плача о потерянных возможностях и своём уникальном, но не раскрытом мышлении.
Подумать только, а ведь первые два года после его смерти я так гордилась тем, что Я живу, Я-то уж никогда не расправлюсь с жизнью собственными руками, Я-то достаточно сильна для этого!
Я, Я, Я.
А тело выслушивало шёпот подсознания и подвигало рёбра ближе к рыхлому мясу лёгких - чтобы однажды сжать мою нить жизни до хриплого вскрика.
В конечном итоге, что принесли мне эти четыре года?
Я только лишь сделала самый маленький шажок на пути решения своей проблемы - я её осознала.
Сколько лет понадобится мне для следующего шага? Хватит ли мне для этого всей моей жизни, или придётся попросить в долг ещё одну?
И некому ответить мне на эти вопросы, кроме меня самой.

17:22 

Рефлексия - громоздкий и подчас неблагодарный процесс.
Год за годом ты возвращаешься в мыслях к одному и тому же случаю, вертишь его из стороны в сторону, словно цветной кубик, прикладываешь выученные за последний год знания и приобретённый опыт, и каждый раз кубик оказывается другого цвета, нежели он был до этого.
Тут-то и появляется желание выбросить кубик в мусорное ведро или пройтись по нему кисточкой с серой краской.
Но нельзя.
Держи свой кубик обеими руками, ногти до боли вжимай в его остроугольные бока. Каждый цвет его - твоё сокровище, храни его в памяти, и однажды, когда кубик вдруг станет бесцветным - смешай все цвета воедино, и получи то, что так давно искал.

21:19 


@темы: txt

16:34 

На некоторых людей смотришь и думаешь: он, наверное, сразу родился умным и философом.
А ты - нет. Ты глупым родился, глупым живёшь, и умрёшь тоже глупым, а даже если повезёт, и поумнеешь, то всё равно ум у тебя глупым будет, с вывертами.
Но обратно в вагину не залезешь, чтобы новеньким и идеальным из неё во второй раз вылезти, живи-привыкай.
А ещё лучше - радуйся, что таким родился. Всю жизнь о стены твёрдые бейся, сомневайся и отчаивайся, чтобы сердце ныло и дыхание перехватывало, и в глазах чтобы усталость звериная стыла, и чтобы волосы пахли чёрным чаем.
Если не в боли весь смысл жизни, то я тогда не представляю, для чего умные и философы встают по утрам.
Я бы на их месте давным-давно встала на табурет под люстрой.

18:44 

«Никакого Бога не существует» - твердят и взрослые, и дети. Где-то прописанная истина наших дней.
Беда только в том, что слишком рано мы отказываемся от Бога.
Мир живёт по закону равновесия - в нём не может быть пустот, иначе мир придёт к хаосу. Мы отказались от Бога, но что теперь будет вместо него - неизвестно. Мы ничего другого не придумали.
У древних греков был Зевс и был целый мир, в котором каждый новый день взмывал ввысь на огненной колеснице, и умирала перед зимой прекрасная дева, чтобы весною возродиться вновь. Пришли римляне, сровняли с землёй Олимп, но взамен подарили распятого на кресте Христа. Важно всегда соблюдать равновесие, помните об этом.
Бог - это данный человеком человеку завет - я не буду убивать тебя под страхом высшего наказания, но и ты бойся убивать меня. Люди за тысячи лет не научились договариваться между собой, им для этого нужен посредник - кто-то выше, кто-то всевидящий.
И смешно, и горько - не научились, что нельзя убивать другого человека, без всяких причин и следствий, этого просто нельзя делать, нет ничего, что оправдывало бы насилие.
Так просто, и так сложно.
Нужно было выдумать запутанную систему взаимных обязанностей, запретов, обетов, непреложных клятв всего лишь для того, чтобы можно было идти по улице и знать, что ты вернёшься сегодня домой - никто тебя по пути на зарежет и не ограбит.
Пока жив человек и дышит ему страшен не Бог - страшны люди, стоящие за ним, следящие за каждым шагом и действием, не дай Боже совершить тебе проступок.
На смертном одре многие обращаются к вере - за смертью нет человека, за смертью нет ничего, или за нею есть что-то - не знает никто, и всем страшно.
Мы не стали ни на каплю смелее предков - мы страшно глупая раса, самовольно идущая на заклание. Без Бога в сердце и с тёмной пустотой в глазах.
Между людьми ничего не осталось - вот стоит человек, а перед ним стоит другой, точно такой же. Стоят друг против друга братья и держат один другого под прицелом ружья.
«Никакого Бога не существует» - твердят упрямые губы.
И мира нашего больше не существует тоже.

20:42 

Валя и Варя спорят - нужно ли хоронить людей. Не в том смысле, закапывать их в землю, или оставить в мешке возле мусорного бака, вопрос о необходимости самого обряда со всеми сопутствующими ему ритуальными плясками.
Варя говорит, что нужно, но это от того, что все люди считают, что нужно.
Валя говорит, что людей следует сжигать, но это от того, что Валя любит всё и всегда отрицать.
Скорее всего, они обе в самом деле не понимают, что похороны существуют вовсе не для мертвецов, а для живых. Мёртвому всё равно, из какой древесины гроб его, поют ли над ним молитву, достаточно ли громко рыдают безутешные родственники.
9 дней на осознание, 40 дней на принятие, а дальше - дальше нужно как-нибудь продолжать жить.
В последнем прощании можно во всю ширь растянуть полотно раскаяния за все слова и поступки, пропущенные выходные и сброшенные звонки. Этот обряд человеку живому нужен - смерть от него без анестезии отрывает кровящий мясной кусок, который сгниёт вместе с трупом в могиле, дайте же живому последний шанс попрощаться с частью своей собственной жизни. Нет никогда на похоронах чужой боли, мёртвому ведь не больно - есть только боль своя.
И что же будет с нами, если мы перестанем чтить умерших? Это часть человеческой духовности, все эти обряды и ритуалы, за отточенным механизмом кроется мягкое и сокровенное - в этом боль и память о мёртвых, душа живых.
Сжигать людей, безусловно, полезнее для живых людей - кладбища занимают слишком огромные площади, гробы и памятники стоят баснословных денег. Да и память о близких хранится не в памятнике, а в сердце.
Но когда вот так, без идеи, а потому, чтобы отрицать - так нельзя.
Я боюсь смерти, и я тешу себя надеждой, что если меня сожгут, если тело моё в земле не останется, то душа моя сможет ожить вновь. У меня идея есть. А у Вали и Вари её нет, и согласиться с ними я никак не могу.

18:18 

В своей жизни я по-настоящему боюсь в основном трёх вещей: тараканов, мужчин и смерти.
Тараканов, хотя бы, можно тапком убить или напугать, отчего они смешно валятся на спину и поджимают лапки, наивно полагая, что я оставлю их в покое.
А что со вторым и третьим делать - я не знаю.
Стороннему наблюдателю может показаться, что эти два моих страха между собой никак не связаны, но как бы не так. Я ведь почему мужчин боюсь? Да потому, что вместо того, чтобы учиться с ними уживаться, я училась уживаться с мыслью о том, что однажды умрут дорогие мне люди, однажды не станет на этом свете меня.
Четырнадцать лет - самое время для глупостей. Вообще, родителям стоило бы на период с четырнадцати по двадцать снимать с детишек ошейники и позволять им свободно бегать на четвереньках по чужим кроватям, плакать навзрыд и взрываться, подобно пучку бенгальских огней. Если дети не научатся плакать в четырнадцать лет, они больше никогда не научатся это делать. Отсюда и берутся «люди с рыбьими глазами» - слёзы не катятся, как того требует физиология, а скапливается на донышке глазного яблока, больно щиплются за нервные окончания и не дают спать по ночам.
В четырнадцать не страшно поцеловаться в первый раз - неуклюже, слюняво, не эротично и, в общем-то, вполне бессмысленно. Не страшно в первый раз лечь под другого человека, потому что между двумя маленькими людьми нет, в сущности, никакой разницы. Как было в детском саду, когда мальчики и девочки возились в общей куче и с удивлением замечали, что у кого-то спереди есть, а у кого-то нету, так же и в четырнадцать - разница только лишь в этом. Ни у одного нет опыта, грызущей низ живота злости и сосущего под ложечкой страха - только оголённое и неуклюжее любопытство.
Злость и страх. Всё это постучится в двери однажды на девятнадцатую зиму жизни.
Из-за вязкой как болото рефлексии и чего-то, кажется, похожего на депрессию, я вывалилась из гнезда ровестничества, и не знаю, как мне попасть обратно. Я не чувствую руки ровесников, меня пугают люди постарше - вот я и вешу в безвоздушном пространстве, одинокий, фальшиво поющий астронавт.
Мне смешны страсти и страхи ровесниц, но не потому, что я чем-то их лучше, а потому, что не понимаю, как можно плакать из-за парня, с которым рассталась после трёх дней хождения за ручку, если каждый день, каждую секунду можно умереть? Провалиться сквозь землю и не увидеть, чем закончится этот мир - не увидеть, что он ни на йоту не изменится, когда в нём не останется тебя.
Не позволю себе лукавить и скажу - если бы мне кто-нибудь предложил три дня побродить под звёздными небесами, держась вспотевшими ладошками друг за друга, я бы, скорее всего, кардинально пересмотрела свою парадигму самых больших страхов.
Я не умею смотреть людям в глаза, не умею понимать чужих слов (по правде сказать, я и свои собственные слова понимаю далеко не всегда) и поступков.
Как определить, что другой человек в данный момент времени хочет провести ночь с тобой, а не съесть тортилью в макдаке?
Сложнее всего с симпатией. Я видела слишком много людей, которых окружающие не любят без какой бы то ни было видимой причины, чтобы хоть на секунду обольститься на собственный счёт. Если бы мне прилетел в лицо краеугольный камень, то как бы легче стало на свете жить - я бы тут же получила полное право запереться в четырёх стенах под предлогом того, что вид моей рожи не способно вынести его королевское высочество. Как, должно быть, легко жилось Средневековым Квазимодо, и как тяжело в наше время, когда при разговоре невежливо не смотреть собеседнику в глаза и швыряться в людей мебелью, чтобы спасти себя от грызущего изнутри отчаянья.
В наше поведение слишком рьяно вмешивается социальное, и это тоже вводит меня в замешательство. Где эта граница между «слишком рано для секса» и «если не предприму хоть что-нибудь, то могу распрощаться со всякими надеждами на чужой член»? Когда стоит сдувать пыль со своей гордости в лицо благоверному, а когда нужно сжать язык за зубами, но не для того, чтобы растоптать свои чувства во имя чужих, а чтобы спасти единственное настоящее и драгоценное?
Ещё мама смотрит уставшими от беспокойной жизни глазами и спрашивает: «Как же ты будешь одна? Когда же ты найдёшь свою опору?». В себе искать опору, почему-то, никак не полагается, а и то верно - последнюю подпорку там давным-давно изъели термиты и слёзы, которые никогда не прольются.
Учите детей говорить, кричать и плакать. Делать это вовремя они потом научатся сами.
А если не научите, то однажды зажатый между рёбрами вой превратит их грудину в кровавое месиво - и вы совершенно ничем не сможете помочь.

17:50 

Иногда смотришь фильм, и героев безумно жалко: бегают они, бедненькие, бегают, некогда покушать или в инстаграм фотку выложить.
Я была бы не прочь снять фильм, в котором вокруг героя всё время рушились Помпеи, а он, перебегая от укрытия к укрытию, пролистывал ленту избранного в твиттере и посмеивался над картинками про жирух.
А иногда плакать хочется - так хотелось бы оказаться в любом из этих фильмов. Я могу потратить три часа на тамблер, а могла бы в трущобах Лондона разрушить сковывающее тело и душу безразличие за пару минут, и вся жизнь, вся! не день, не час, не четвертинка, вся моя жизнь и вся моя сущность пустились бы ровно в другую сторону, теряя на бегу ботинки.
Я чувствую, как толчок, данный мне почти шесть лет назад, иссякает, и моё сознание вновь заплывает жиром. Неужели для того, чтобы стряхнуть с души оседающую на неё пыль, обязательно кто-то должен умереть?
Мне так страшно, так отчаянно страшно что-то менять, я боюсь сорваться с места и не выдержать, погибнуть, но жить так, как я живу сейчас, я тоже не могу, нужно идти куда-то, а я не знаю, куда, потому что мне даже страшно произносить вслух слово «идти».
Зачем человек цепляется за жизнь, которую он не может прожить?

21:08 

Взрослые в нашей семье любят хмурить лбы. Наши взрослые искрят, точно факелы, и всё время норовят задеть неосторожно рукою, ткнуть локтём в бок, чтобы расшевелить застывшую кровь. Приходится сидеть на твёрдом табурете, сжавшись в бледный пустой комок. Главное - не проронить ни слова, ни звука. Тёмные кудри отцов и синие глаза матерей неотрывно смотрят на нас, их взгляд кажется злым, но то лишь иллюзия - тень от упрямой складки на лбу.
Мы - дети семьи - все одинаково светловолосые и светлоглазые, не красивые и не уродливые. Одинаково неспособные источать свет. Те из нас, что смогли сохранить огонь старшего поколения, всё равно оказываются дефектными - либо не могут продлить род, либо не умеют дарить ровный свет, а только фонят искрами, точно испорченный электрошокер.
Взрослые нами всегда недовольны. Можно список составить: один, два, три, четыре, десять.
Мы умеем только забирать и не умеем дарить взамен.
Живём только для себя одних.
Не слушаем старших и прём в непролазные дебри, занавешивая светлой чёлкой серые, глядящие в пустоту глаза. Но это плохие дебри, честно вам скажу. Не чаща неверия, из которой выводит герой Данко запутавшихся людей, нет, мы не можем никого спасти, мы сами тонем в этих дебрях, и ни за что не раскроем рот для того, чтобы позвать на помощь.
Огонь отцов исказился в наших душах в рыжие пики, которыми мы когтим собственные сердца, в темноте и в одиночестве, сжав глупую голову мокрыми ладонями.
Род, бывший когда-то широким морем, мельчает на нас, а возможно, на нас и прекратится. Будем ли мы плакать об этом? Мы останемся однажды одни на всём белом свете, без опоры, с руками, сжатыми в кулаки, неспособные раскинуть их в стороны, точно светлые крылья.
Мы, скорее всего, не сможем заплакать.
Светлые волосы окрасятся в серый, глаза помутнеют от чёрной тоски.
Мы будем бесконечно
долго
кричать.

21:21 

Так долго нежилась в самоистязании, что, когда вдруг призналась в этом вслух, почувствовала жгучее отвращение к себе.
Мне ведь 19 лет. Сколько можно прятаться за историей чужой смерти, сколько можно прикрывать ею такой простой факт - я проклятый трус, и я ничего не желаю с этим поделать?
Оказывается, говорить с близким о том, что долго зрело в твоей души в гнило, бывает полезно.
Чужой взгляд со стороны оказывается способен сказать тебе, что это всё не так важно, как кажется.
Одни и те же события переживают все люди вокруг. Это сложно понять, если носить свою боль в себе, гладить её по брюшку и ласково над нею мурчать, в то время как боль твоя - жирная лысая блоха.
Почему так важно то, что ты в мире не один?
Другой человек дан, кажется, для того, чтобы в тот момент, когда ты сам решишь сбросить себя в тёмный колодец, чей-то голос за спиной сказал: «Но ведь от этого не умирают».
И действительно оказывается, что можно жить дальше.

16:24 

гораздо веселее распинаться в собственных недостатках, когда в мире есть люди, способные сказать: да нет, да ну что ты, это неправда.

а бывает так, что мир смотрит на тебя в ответ.
и говорит
ну, да, в принципе, и взять с тебя на самом деле нечего.

22:58 

есть такое странное чувство, не могу его объяснить
неотлипчивое
будто хочется оторваться и взлететь, как шарик
оторваться от дома, от родной дыры, от родных, от жилплощади, обещаний, лиц
в чужую страну, где всё не родное, но от того более желанное почему-то
будто здесь, в родном, не дышится и не живётся, не получается сосредоточиться на чём-то главном, всё время отвлекает что-то, какое-то ожидание будущего внутри
а там будет
а там получится

главная